А. П. Конкка
Марийские деревья-знаки: маркеры сакральных границ

((Опубликовано: Сборник Российского Гуманитарного Научного Фонда (Сборник РГНФ) - Москва. – 2007. - № 4))

Осенью 2006 г. состоялась экспедиционная поездка на Среднюю Волгу, в Республику Марий Эл. Центральной задачей экспедиции было исследование феномена деревьев-знаков, которые в традициях северо-западных областей России и ближайшего зарубежья имели как ритуальное, так и практическое применение. Дерево с определенным образом срезанными ветвями или вершиной (шведское liktall, карельское и финское karsikko, севернофинское hurrikas, южнофинское ristipuu, эстонское ristikuusk, ristipedäjä, архангельское «залазь», коми «пас пу» и другие названия) могло иметь различные вырезанные в стволе знаки — от простой зарубки до антропоморфного изображения. Достаточно было сделать на дереве лишь одну из этих отметок, чтобы оно могло выполнять свою функцию. Карсикко в Финляндии и Карелии выступало в обрядах перехода (возрастная инициация, свадьба, похороны), в рекрутской и календарной обрядности в качестве ритуального растительного символа, который в ходе обряда восстанавливал утраченный в кризисное переходное время дух-охранитель человека или его жизненную силу [2, 7]. Наряду с этим карсикко функционировало в качестве инструмента освоения — упорядочения и доместикации — жизненного пространства, маркируя границы освоенного мира и неосвоенного человеком природного окружения (так называемая когнитивная функция карсикко), могло быть сакральным центром культового места [3, 4].
Карсикко (обработанное дерево) как явление было известно на территории таежной зоны от Северной Швеции до Уральских гор. В опубликованных руководителем проекта работах частично были обобщены финские и карельские литературные и архивные источники, а также материалы полевых исследований в Карелии, Северной Финляндии и Северной Норвегии, использованы архивные сведения финского исследователя Самули Паулахарью по Северной Швеции. В последние два года опубликован и подготовлен к печати материал по Восточной Карелии [5, 6], но большинство собранных данных из районов Европейского Севера России еще ждет опубликования. 
Итак, особым образом обрубаемое хвойное (реже — лиственное) дерево, выступавшее в роли обрядового символа у народов Северо-Восточной Европы, восходит к культуре прибалтийско-финских и шире — финно-угорских сообществ лесных охотников и рыболовов, некогда населявших всю вышеозначенную территорию. 
Имеющиеся в нашем распоряжении литературные и архивные сведения, музейные и полевые материалы о бытовании исследуемого явления на территории Севера Европейской России распределяются по регионам очень неравномерно. Если северная граница описываемого явления проходит по кромке хвойных лесов в лесотундре, то южная граница до последнего времени оставалась довольно неопределенной. В 2005 г. выяснилось, что в Марий Эл имеются некоторые данные, позволяющие конкретно заняться вопросом обследования территории средневолжских республик. Если в ходе экспедиционных работ выяснится, что в южных районах Марий Эл традиция вырезания знаков на деревьях отсутствует, то таким образом впервые будет определена южная граница распространения исследуемого явления на территории Европейской России. Помимо этого, по сообщению Д.Ефремовой, в Марий Эл существовала своя специфика: деревья-знаки там в основном находятся в священных рощах и других культовых местах. 
Последняя информация оказалась решающим фактором, так как данный вопрос, а именно — карсикко в качестве почитаемого дерева в священной роще, давно интересовал руководителя проекта. Дело в том, что идея рощи заложена в самом названии «карсикко», что дословно означает «роща окарзанных деревьев» (севернорусский глагол карзать, т.е. обрубать ветки). О таких рощах имелись лишь неоднозначно воспринимаемые, восходящие к первой половине XIX в. литературные материалы из финской провинции Саво. Кроме того, термин «карсикко» иногда употреблялся для обозначения кладбищенской рощи в Южной Карелии. 
Вторая идея — связь карсикко с почитаемыми родовыми или семейными деревьями, вопрос, который поставил еще Уно Холмберг в вышедшем в 1924 г. исследовании о финском карсикко [7, S. 70–78], была не менее значимой в теоретическом аспекте изучения этого явления.
Фольклористу В.А.Акцорину в 1960-е гг. рассказывали в марийских деревнях, что раньше карты (языческие священники) «портили», т.е. видоизменяли внешний вид деревьев в священных рощах (сообщение В.В.Никитина). Это было бы довольно неожиданным свидетельством на фоне широко известных запретов что-либо трогать в священной роще, ведь боги, по представлениям марийцев, могли жестоко покарать даже за одну сорванную там ветку, см. например [6, с. 165–170]. Однако в Карелии и смежных с ней областях были известны факты вырубания деревьев-карсикко в кладбищенских и часовенных рощах, отношение населения к которым было идентично марийскому [10, S. 41]. 
Имелся и еще один факт: в известной книге Юлиуса Крона «Языческое богослужение у народов финно-угорской семьи» был опубликован рисунок священной рощи уфимских черемисов, сделанный в конце XIX в. [9, S. 43]. Все нижние ветви тринадцати изображенных на рисунке больших деревьев были частично или полностью обрублены, причем не у ствола, а в метре или более от него. Таким образом, на деревьях оставались длинные сучья от обрезанных ветвей, на которые были повешены шкуры жертвенных животных. В данном случае это были шкуры лошадей. Финский исследователь Хейкель насчитал на деревьях 40 шкур; кроме того, под деревьями лежало множество черепов. 
В коротком комментарии автора книги говорится, что обрубание веток на священных деревьях известно по материалам из Финляндии, Эстонии и Лапландии, и, кроме данных об уфимских марийцах, имеется одно свидетельство из Удмуртии о центральном дереве священного места (луда) — сухой высокой сосне, все нижние ветви которой были обрублены [9, с. 17]. «Другие исследователи, возможно, не обращали на это внимания, — пишет Крон, — поэтому явление может оказаться и более распространенным». 
Следует признать, что слова автора XIX в. оказались во многом пророческими. В 2002–2004 гг. на территории Республики Марий Эл в ходе выполнения проекта РГНФ «Археологическая карта Республики Марий Эл» в ряде районов археолог В.В.Никитин обнаружил деревья с зарубками и вырезанными в них, вероятнее всего, тамговыми знаками. Деревья с большими затесами («ниши») были обнаружены в Мари-Турекском (на северо-востоке) и Звениговском районах, а вырезанные в стволе знаки — в Волжском (на юге) и ранее — в Юринском (на западе Республики).
В сентябре 2006 г. автор совместно с научными сотрудниками МАРНИИ археологом-медиевистом Д.Ю.Ефремовой и фольклористом М.В.Пеньковой провел комплексные исследования в восьми районах Марий Эл (на севере и востоке в Мари-Турекском, Параньгинском, Новоторьяльском, Куженерском, Сернурском районах, на юго-востоке и юге Республики — в Моркинском, Волжском и Звениговском). Целями этих исследований были выявление традиции ритуального обрубания деревьев, изучения современного состояния священных рощ и кладбищ, запись фольклорного и этнографического материала. Отметим, что территориальные рамки исследования определялись теми районами Марий Эл, где по сегодняшний день сохраняется язычество. 
Были обследованы 76 различных объектов: 23 священных рощи (места молений и жертвоприношений), 8 кладбищ, а также 45 одиночных жертвенных деревьев (как правило, это объекты семейного культа). 
Мы фиксировали на местности и фотографировали деревья, отмеченные обрубанием ветвей и крон, а также затесыванием стволов с последующим нанесением на поверхность (некоторых из них) родовых клейм, или тамг, и других знаков. Помимо того, тамги фиксировались на крестах и намогильных камнях кладбищ, где проводилось обследование материальной атрибутики похоронной обрядности. Параллельно велась работа в населенных пунктах, связанных с исследуемыми рощами, для выяснения их современной и былой роли в обрядовой жизни местного населения. Собирались сведения о календарной обрядности и языческих верованиях марийцев. Интервьюирование велось на марийском и русском языках. 
Культовые памятники на обследуемой территории представляли собой отдельные рощи (лесные массивы или группы деревьев), так называемые священные родники со своими рощицами или участками леса вокруг, культовые места, часто представленные одним деревом (которое практически всегда было отмечено вырубленными в нем знаками) или (в южных Волжском и Звениговском районах) деревом с «часовенкой» под ним в виде столба или кирпичного сооружения (размерами около 1,5  0,5 м с округлой крышей из жести). 
Зафиксировано священное место на берегу заросшего озера Шумер и священное место Большая гора в Звениговском районе, где, в первом случае, наряду с культом растительности, находим проявления культа воды, а во втором случае — культа земли (приношения в виде текстильных изделий и лоскутков материи привязывались к деревьям, а съестное и монеты зарывались в землю или клались в вырытые в ней ямки). 
Как считает Д.Ю.Ефремова, в Марий Эл наблюдается такая форма культовых памятников, как размещение святилищ на площадках древних городищ, к которым относится и мольбище Большая Гора. В целом, по-видимому, большое значение имеют топографические и структурные особенности городищ (изоляция, высота, вал и ров). Часть современных мольбищ по структурным особенностям очень близка к средневековым жертвенникам. Они располагаются на террасе, часто на мысу и в непосредственной близости от воды. К таковым относятся Ирмарьская «кугу ото» Куженерского района, Шорунжинское мольбище Моркинского района, Кукшенерское и Шимшургинское — Звениговского. Таким образом, можно предположить, что при выборе современным населением мест молений прослеживается принцип преемственности, что дает новые возможности для стимулирования комплексного исследования культовых мест этнографами и археологами.
Наша экспедиция 2006 г. зафиксировала на территории Марий Эл 483 дерева со следами обрубания ветвей или затесов на стволах, подавляющее большинство которых находилось в священных рощах и на кладбищах, т.е. именно там, где действовал традиционный запрет на рубку и порчу деревьев. Последнее замечание интересно в теоретическом смысле, но существенно и в плане обеспечения достоверности полученных данных. Соблюдаемый до сегодняшнего дня запрет трогать деревья в священных рощах в «профанических» целях исключает их случайную порчу и указывает на ритуальную основу вырубания дерева-знака. Кроме того, картами на территории святилищ производилось затесывание деревьев и обрезание ветвей для получения обрядового инструментария, т.е. для нужд ритуала жертвоприношения. С этими действиями может сравниться обламывание нижних ветвей у относительно молодых елок и пихт по краям кладбищ для возлагания хвойных веток на могилу при посещении умерших родственников в поминальные праздники.
Картина количественного распределения отмеченных затесами и обрубанием ветвей деревьев по районам такова: Мари-Турекский район — 95, Параньгинский — 56, Куженерский — 143, Сернурский — 42, Новоторьяльский — 63, Моркинский — 57, Волжский — 6, Звениговский — 21. Приводимые здесь цифры относительны, так как в разных районах было обследовано разное число объектов, к тому же отличающихся друг от друга возрастом и величиной. Однако в целом они отражают общую картину бытования в северных и восточных районах Республики устойчивой традиции вырубания знаков на деревьях и тенденцию ее постепенного ослабевания (хотя и не полного исчезновения) по мере продвижения к югу. 
Значительно бóльшее число деревьев с отметками в Куженерском районе объясняется тем, что здесь сохранилась одна из самых больших и старых (в основе своей еще средневековых) кладбищенских рощ с 58 обрубленными или затесанными деревьями. Сернурский район представлен одним старинным кладбищем. В Волжском районе обследовались два молельных места — Агавайрем и Керемет — с небольшим числом деревьев (фото 1). 
[фото 1]
Фото 1. Тамга на березе в роще Агавайрем в д. Ярамор Волжского района. (Здесь и далее фото автора, 2006)

Всего в обследованных культовых местах — священных рощах и у священных родников — были обнаружены 289 (у родников — 35), а в кладбищенских рощах 149 отмеченных деревьев. Оставшееся 45 деревьев, находящиеся обособленно от рощ, — это объекты семейных культов или деревья-знаки, стоявшие на перекрестках дорог либо по пути из деревень к священным рощам и кладбищам. Некоторые из них представляют собой остатки старых священных рощ, как, например, группа из двух елей, двух сосен, березы и ивы на речной террасе посредине деревни Шоруньжа в Моркинском районе. 
Говоря о формах и применяемых способах вырубания дерева-знака в Марий Эл, следует отметить, что они в принципе соответствуют основным способам обработки дерева в других регионах восточноевропейской зоны таежных лесов, но, как и всюду, имеют свои особенности в плане приоритетного использования тех или иных форм. Основными способами вырубания дерева-знака, как говорилось выше, было обрубание веток (у хвойных деревьев) на разном уровне от земли, обрезание вершин и затесывание стволов. В первом случае имеется несколько вариантов: обрубается несколько нижних веток, ветки обрубаются снизу вверх на несколько метров, ветки обрубаются в верхней части дерева вкруговую (как правило, на полтора-два метра) так, чтобы «пробел» был виден издали, ветви обрубаются на одной стороне дерева или все полностью, но вершина остается нетронутой. Ветви могут обрубаться на одном уровне со стволом, «без остатка», но чаще всего на стволе остаются обрезанные сучья (длиной от 15-30 см до 1,5 м и более), создающие особенный, отличный от соседних нетронутых деревьев вид (фото 2). Каждое дерево при этом выглядит совершенно индивидуально, что позволяло, по некоторым сведениям (из Северной Карелии), используя высоту дерева, направление света и разной длины сучья, превратить дерево в «живое письмо», которое содержало информацию о вырубившем его человеке или о том, для кого и по какому поводу это дерево было вырублено. 
[фото 2]
Фото 2. Высохшая ель с зарубками в стволе и обрубленными ветвями по дороге к священной роще д. Шоруньжа

Мы зафиксировали также несколько вариантов обрезания вершин. В роще ото д. Большая Ноля была обнаружена на ели обрезка сучьев со всех сторон дерева, включая вершину. Практически во всех случаях обрубание вершины сопровождалась обрезанием ветвей. Чаще всего встречалась форма так называемой лирообразной сосны, т.е. дерева с двумя вершинами изогнутой формы, которая достигается отрезанием вершины у относительно молодого дерева. Если дерево выживает, оно начинает формировать новые вершины при помощи боковых веток, которые вытягиваются вверх, образуя искривленную форму дерева. Если имеется цель оставить у дерева две вершины и придать ему лирообразную форму, следует вовремя отрезать ветки, которые могут образовать «лишнюю» вершину. Таким образом, речь идет о длительном, но управляемом процессе придания дереву нужной человеку формы (фото 3). 
[фото 3]
Фото 3. Раздвоенная сосна с обрубленной вершиной и нишей-зарубкой в стволе на окраине д. Олоры Параньгинского района

Подобные деревья были зафиксированы в жертвенных рощах и в качестве отдельных отмеченных деревьев на пожнях и полях. Одно из таких деревьев находилось на перекрестке у деревень Большая Ноля и Елымбаево при выезде на тракт. Обычно в таких местах заканчивалась административная территория поселения (по мифологическим представлениям — территория освоенного пространства) и начинался неосвоенный человеком мир, где действовали духи природных стихий. Эта граница прослеживается и в обрядности (гадают на росстанях, здесь прощаются с уезжающим членом семьи, до росстани провожают умершего на похоронах, а на сороковой день — и душу покойного). 
Учитывая, что вокруг некоторых деревень в Мари-Турекском, Параньгинском (Олоры), Куженерском (Старый Юледур), Новоторьяльском (Софронята и Нижняя Чуча) и Моркинском (Шоруньжа) районах находились такие отдельно стоящие, отмеченные зарубками и обрезанием ветвей деревья, они могли наряду с другими функциями выполнять и функцию охранителей обжитого человеком пространства. Такую же задачу, судя по карельским и финским материалам, выполняли и деревья-карсикко на кладбищах или около них. Душа покойного, обнаружив на дереве свой родовой знак или инициалы, а в некоторых случаях еще и вырезанный в дереве крест, уже не могла перейти эту невидимую черту, определяющую границу «деревни покойников». Ситуация была сходной с карсикко, охранявшем границы освоенной территории. 
Наиболее часто дерево метили при помощи затеса в стволе. Зарубание или затесывание стволов деревьев встречается повсеместно, в том числе там, где другие формы обработки дерева отсутствуют. Так происходит на относительно новых кладбищах, где зарубки делаются в березах (на затесах могут вырезать тамги и инициалы умерших). Особенно много больших затесов было на южном и юго-западном краях старообрядческого кладбища русской деревни Черная Грязь Новоторьяльского района, зарубки на березах были на кладбище деревень Нартас и Большая Ноля Мари-Турекского и Шоруньжи Моркинского района. Так было и в некоторых жертвенных рощах Волжского (Ярамор) и Звениговского (Исменцы) районов. То же происходило и в липовой роще Старого Юледура. 
Зачастую зарубки (особенно в жертвенных рощах) имели форму большой и достаточно глубокой ниши с «полкой» в нижней части со следами копоти от сжигаемых на них свечей. Такие отметины встречались и в кладбищенских рощах, например, в Олорах Параньгинского района. В священных рощах такие деревья находились в центральной части рощ, а учитывая, что следы копоти обнаруживались и на главных деревьях рощ (онапу), этот признак следует считать для недействующих рощ определителем сакрального пространства (фото 4). 
[фото 4]
Фото 4. Карт Капитон Казанцев, готовясь к молитве, зажигает свечу на священной березе Петро Юмо в жертвенной роще д. Шоруньжа Моркинского района

Помимо этого, в Марий Эл зафиксированы и некоторые редко встречающиеся формы — очистка ствола от коры на сосне (Мари-Турекский район) и подсечка дерева вкруговую как способ его ритуального умерщвления (береза и ива на кладбищах в Параньгинском и Моркинском районах). Отдельной темой являются формы зарубок и затесов на деревьях, изучение которых невозможно без сравнительного материала из соседних регионов, так как часть из них, возможно, связана с древним пиктографическим письмом и способами коммуникации при помощи знаков на деревьях, известным некоторым, в частности сибирским, народам. 
Исходя из постулата о ритуальной природе особых отметок на деревьях в священных рощах и рассматривая нижеследующую статистику именно с этой точки зрения, обратим внимание на породы деревьев, поскольку это может представлять значительный интерес. (Приводимые цифры не претендуют на полноту и служат лишь для постановки вопроса.) Распределение затесанных или обрубленных деревьев в священных рощах по породам можно представить в виде следующей таблицы:
Районы, где деревья в священных рощах отмечены затесами и обрубанием ветвей 	Всего отмеченных деревьев	В том числе:	
		липа	ель и
пихта	сосна	береза	
Мари-Турекский	84	14	8	61	1	
Параньгинский	44	31	12	—	1	
Куженерский	85	46	20	1	18	
Новоторьяльский	18	—	18	—	—	
Моркинский	32	6	10	4	12	
Волжский	6	—	1	—	5	
Звениговский	20	9	4	5	2	
Итого 	289	106	73	71	39	

Таблица, помимо числа отмеченных затесыванием деревьев по районам (учитывая оговоренную неполноту сведений), показывает современное состояние представлений о почитаемых породах деревьев в священных рощах. Действительно, в рощах, где происходят родовые общественные моления (а они устраиваются лишь в некоторых, например, в Олорах Параньгинского района и Шоруньже Моркинского района), липа является преобладающей породой. В этом смысле показательна недействующая роща Старого Юледура Куженерского района: если более новые по возрасту рощи представляют собой смешанный лес, то в роще Старого Юледура нет других пород деревьев, кроме липы. Как почитаемое дерево липа стоит на одном из первых мест и в системе языческих представлений нижегородских мари. Исследователь их мифологии Н.В.Морохин выделяет три породы дерева: дуб — мужское, липа и береза — женские. Тем не менее во многих местах у домов стояли почитаемые березы, а объектом семейного культа в особых «келеметищах» оказывались ели и сосны. Среди почитаемых у нижегородской мари нередко оказывалась и лиственница, отмечает В.Н.Морохин [6, с. 205].
Наша таблица показывает, что особо отмеченные ели и сосны в священных рощах в северных и восточных районах составляют достаточно большой процент, но ель и пихта значительно преобладают над сосной. И все же главным деревом в действующей жертвенной роще (преимущественно еловый лес) д. Софронята Ново-Торьяльского района является сосна. В Мари-Турекском районе встречались культовые места (священный родник, недействующая священная роща ото, что в переводе означает «остров», т.е. остров леса на открытом пространстве), которые находились в сплошном сосняке. Что же касается семейных культов, то нам неоднократно рассказывали об отдельно стоящих хвойных деревьях или о таких же — в рощах, называя их почитаемыми деревьями отдельных семей (д. Йошкар-Памаш Новоторьяльского района, где ель была онапу, т.е. главным деревом). 
Относительно кладбищ следует сказать, что распределение отмеченных деревьев по породам там иное. Если липа в священных рощах стоит на первом месте, то на кладбищах она занимает последнее, например, на двух наиболее старых кладбищах (в Куженерском и Сернурском районах) отмеченная зарубкой липа представлена двумя экземплярами, по одной на каждом кладбище. Ель и пихта здесь вне конкуренции (фото 5).

[фото 5]
Фото 5. Ель с обрубленными ветвями на кладбище д. Старый Юледур Куженерского района

Районы	Всего	В том числе	
		ель	пихта	сосна	береза	липа	осина	
Куженерский (Староюледурское)	58	27	24	2	-	1	4	
Сернурский	42	21	9	7	4	1	—	

Лиственные породы составляют лишь около 10%. Однако ситуация меняется на противоположную, когда мы оказываемся на относительно новом кладбище. Здесь проходит некая временнáя демаркационная линия — на новых кладбищах преобладают березы, причем независимо от района расположения. Вообще, как мы видели в первой таблице, береза на севере, даже в священных рощах, представлена слабо (исключением является Куженерский район, где 14 из 18 отмеченных в таблице берез с зарубками находятся вокруг священного родника у д. Ирмарь). 
Выбор елового леса для устройства кладбища следует считать диахронически более ранним явлением, связанным с древними представлениями марийцев о потустороннем мире (ср. ель — дерево «нижнего мира» у хантов и манси). С другой стороны, связь семейных культов с елью может указывать на северную прародину марийцев или на тесные контакты с северными территориями. Таким образом, представления марийцев, связанные с почитаемыми породами деревьев, вероятнее всего, многосоставны по своей генеалогии, что, несомненно, лишь увеличивает их ценность в качестве объекта этнографического и фольклорного исследования.
Говоря о ритуальной основе затесывания и обрубания деревьев в священных рощах и почитаемых местах, следует иметь в виду, что, как следует из анализа собранного экспедицией материала, существует несколько уровней сакральности этих действий. Во-первых, можно говорить о ритуальной основе затесывания и обрубания деревьев в широком смысле, исходя из того, что действия производятся на сакральной территории рощи, где профаническая (не обрядовая) «порча» деревьев строго запрещена. Если в роще из деревьев вырезались лыковые пояса для онапу, куски липовой коры, которые подкладывали под приношения, деревянные крючки для подвешивания котлов и материал для устройства шаге (козлы для установки поперечин над костром, на которые вешали котлы с жертвенным мясом), а также обрезались ветки для использования их в разных моментах обряда, то уровень сакральности этих действий зависел, к примеру, от места данного предмета в ритуале жертвоприношения. Дерево, которое использовалось в этом случае как материал для ритуального предмета, назвать деревом-знаком можно только с известными оговорками. 
Если же перед нами дерево (как правило) с большим затесом в стволе (часто в форме ниши с «полкой» у земли, на которой видны следы огня), расположенное в непосредственной близости к онапу (сакральный центр территории) или само таковым являющееся, то это совсем другой уровень сакральности, и дерево с затесом является деревом-знаком, избранным быть медиатором между потусторонним и человеческим мирами, это дерево бога, а возможно, и его ипостась. 
Подводя итоги, следует сказать, что в Марий Эл зафиксирована традиция вырубания деревьев-знаков на всей обследованной территории вплоть до границ Чувашии на юге и Татарстана — на востоке. В северных и восточных районах Республики традиция вырубания знаков на деревьях еще два-три поколения назад была довольно устойчива, хотя по мере продвижения к югу уже тогда существовала тенденция ее постепенного ослабевания. На юге данная традиция представлена, в основном, одиночными деревьями. 
Важным результатом экспедиции является неоценимый опыт работы специалистов разных дисциплин. Работая совместно, мы научились видеть новые грани объекта исследования, скрытые за пеленой очевидности связи явлений материального и духовного мира человека допромышленной эпохи. Полученные экспедицией этнографические и археологические наработки еще ждут своей оценки, но после сопоставления всех данных, думается, они будут представлять собой вклад в развитие еще достаточно нового научного направления, лежащего на стыке наук, — этноархеологии [1].

Литература

1.	Интеграция археологических и этнографических исследований: Сборник научных трудов / Под ред. А.Г. Селезнева, С.С. Тихонова, Н.А. Томилова. Омск, 1999.
2.	Конкка A.П. Карельское и восточнофинское карсикко в кругу религиозно-магических представлений, связанных с деревом // Этнокультурные процессы в Карелии. Петрозаводск, 1986.
3.	Конкка A.П. Освоение жизненного пространства: панозерские карсикко // Панозеро: сердце Беломорской Карелии. Петрозаводск, 2003.
4.	Конкка А.П. Карта сакральных мест: в поисках утерянных ориентиров // Водлозерские чтения: Естественно-научные и гуманитарные основы природоохранной, научной и просветительской деятельности на охраняемых природных территориях Русского Севера. Петрозаводск, 2006. 
5.	Конкка А.П. Дерево у могилы. Функции дерева-знака в погребальном обряде Северо-Восточной Карелии // Вестник Санкт-Петербургского университета. 2007. № 3. 
6.	Нижегородские марийцы: Сборник материалов для изучения этнической культуры марийцев / Сост. Н. В. Морохин. Йошкар-Ола, 1994.
7.	Holmberg U. Suomalaisten karsikoista. Kalevalaseuran vuosikirja 4. Helsinki, 1924.
8.	Konkka A. Kuusi kultalatva. Pohjoisen Suomen karsikoista. Kalevalaseuran Vuosikirja 77–78. Helsinki, 1999.
9.	Krohn J. Suomen suvun pakanallinen jumalanpalvelus. Helsinki, 1894. 
10.	Paulaharju S. Matkakertomuksia Karjalan kankahilta. Helsinki, 1908.